Мысли, которые родились у меня по этому поводу, с трудом укладываются в цельное законченное эссе и, даже не представляю, пригодятся ли моей коллеге, но, быть может будут кому-то небезынтересны. 

 

Режиссер

Вот уже лет пять, как мы закрыли свой театр, а то и дело приходится вспоминать те десять сезонов, которые мы провели в совместных радостях, спорах, переживаниях и умилениях. Вот в очередной раз меня искусили — практически пишу "мемуары". В основном дела кухонные — интересные только тем, кто к этому имел в те далекие дни отношение. Но подумалось мне, что описания некоторых из проектов вполне могут быть интересны и стороннему читателю.

«Акция на автобусном заводе» — довольно странный проект, являющийся, по сути, типичным актом постмодернизма, к основному творчеству нашего театра имеющий лишь отдаленное отношение. Впрочем, если бы кто-то писал учебник по постмодернистскому актуальному искусству, то он бы мог вполне вписать наш «Автобусный завод» куда-нибудь в начало книжки, быть может прям на букву «А» — в общем-то азы жанра, но чистота идеи, как мне представляется, была безупречна.

С другой стороны, в назидание потомкам я, пожалуй, сказал бы: «Ребята, мы этим путем уже сходили, и нефиг вам — разумным и продвинутым — идти туда же». 
 

предыстория

Началось все, как обычно, издалека. Идея театрально задействовать пространство автобусного салона( читать далее... )

акция

Ну так, милый зритель — смотри же! Если ты понимаешь, что ты зритель.( читать далее... )

прояснения

Что это было? — «Умный зритель» только и понял, что кажется стал ( читать далее... )

Bonus:

А один из персонажей рассказывал в салоне автобуса примерно такую байку:

«Знаете как поймать крокодила? Усыпить снотворным, связать — нет! Аборигены ходят на крокодилов, вооруженные ковром, ну или одеялом. Потому, что хорошо знают повадки крокодила: зимой те вырывают себе в речном иле тесные длинные норы, в них залезают и впадают в спячку. Поэтому, если на крокодила накинуть сверху ковер, то он начинает чувствовать себя как в той норе, а если его в этот ковер завернуть, то он тут же впадает в анабиоз и спит, не доставляя охотнику никаких хлопот.»

Психоаналитик.

Милый кухонно-цеховой бред:
Сидели на локальном семинарчике, небольшой дружной компанией обсуждали поездку одного из наших коллег-аналитиков за рубеж.
— А в Лондоне был — на могилу Фрейда ходил?
— А, нет, не видел, а там что-то особенное?
— Ну как же! Культовое место, должно быть.
И тут пошла гулять фантазия: А ведь наверное истерички должны приезжать на могилу Отца Психоанализа — плиты целовать. Да ладно целовать, поди в свое время-то кто попсихотичнее там и жизнь кончали. Их и хоронили там рядышком — «доктор Фрейд и его пациентки-истерички» прям такая отдельная аллея на кладбище. Ага, ну там должны быть тогда и Анна О. и Дора… Ну да, а рядом с могилой Доры, само собой, г-жа К, и г-н К. А чуть дальше Маленький Ганс, а рядом с ним конечно могила Ломовой Лошадки…

Культовое, должно быть, место. Надо бы побывать.

Питер. Тихое утро декабря.
Таким я его вспомнил, спустя семь лет.

В предвкушении новогодних праздников вспомнилась мне былое.

Дело было году этак в 90-м, как раз под Новый Год. Я — в те годы молодой музыкант, а по профессии, естественно, сторож — по жизни был занят тем, что играл странную музыку в составе очень странного музыкального трио. Мы были юны и слушали «рок», выступали на «рок-фестивалях»  (была тогда такая извращенная, но единственно возможная форма показывать кому-то свое творчество) и, в общем, были вписаны в тогдашние тусовочные перипетии, как «рок-музыканты». Но только «рок» — это знают и младенцы — играется так: ударные + бас + электрогитара (с фусом или без) и вокалист, поющий умеренно-заумные умеренно-забойные тексты. С точки зрения этих очевидных канонов мы были отщепенцами.

Прежде всего, песни наши писал молодой человек с именем Олежка Иваныч — человек крайне талантливый и безбашенный, но произведения его в оригинале игрались на одном (изредка — двух) гитарных аккордах, табулатура которых до сих пор миру остается неизведанна, а мелодия тех песен, судя по всему, если и существовала, то только в дебрях воображения автора. Это был надрывный речитатив, перемежающийся легкими подвываниями, слегка напоминающими зрителю, что он слышит все-таки песню. Остальные двое участников ансамбля были под стать первому, но людьми музыкально более подготовленными, и поэтому взявшими обязательное правило хорошей аранжировки: в течении одной песни играть как минимум на трех инструментах каждый — можно поочередно, но лучше одновременно.

Инструменты же до сих пор не поддаются описанию: даже с виду традиционная гитара из шести своих струн имела, вопреки любой традиции, две наиболее тонкие по краям, вторая-пятая потолще, и самыми толстыми оказывались средние, в роли бас-гитары в тот год выступал  обрубок (а вернее обпилок) отечественной бас-гитары «Урал», с которого были удалены все лишние утяжеляющие части корпуса и почему-то головка грифа с колками, отчего струны крепились и настраивались с помощью плоскогубец и такой-то матери. Были духовые, изготовленные из лыжных жердей и подходящего строительного хлама (напомню, что профессия сторожа, открывала к этому широкую дорогу), ту же природу имели и неисчислимые  шумовые ударные. Венец комплекта — уникальный по тем временам прибор — цифровой ревербератор марки «РХ 1000» (находились специалисты, утверждавшие, что это латинские буквы Пэ-Икс, мы же с уверенностью утверждаем, что это именно «Эр» и «Хэ» — аббревиатура от слов «ревербератор» и слова, означающего его суть)  В общем, все это добро любовно называлось профессиональным термином «шурушки».

В канун Нового, скорее всего, 1991 Года кто-то кому-то сказал, что в славном городе Красноярск, а попросту говоря в Кырске, будет «рок-фестиваль». А что нам — 800 км не крюк. Две сумки металлолома, три гитары и еще какой-то ценный инструмент подмышкой — и мы в пути. Ночь в плацкарте, утро в красноярском тумане, день в каморке штаба фестиваля — дребезжащий телефон, разборки персонала, громогласный треп организаторши, собирающиеся деятели альтернативной культуры. В животе «хер собачий» (понятие аутентичное кырское, пронесенное сквозь года)

В девяностом не было понятия «саунд-чек», не потому, что люди были неграмотные, а потому, что процесс не имел смысла. Ну то есть надо было подойти к звуковику, поздороваться и сказать: «я буду петь в правый микрофон», и все было ему понятно — ведь даже младенцу известно как играют рок. Порозовелое расплывшееся пофигистичное лицо местного звукооператора непредсказуемо  изменяло свои очертания и цвет:  

— Вот тут будет стоять стол, на нем будут в ряд стоять инструменты, а я буду играть в том углу на рояле, а я, сидя на полу, звенеть вот этим, — продолжали мы объяснять ему суть нашего выступления.
— А чем я это подзвучу? — вяло отбивался местный профессионал.  
— Ну так с барабанов надо микрофоны снять
— Как??! А вы на них не будете играть чтоли!!?

Было почти физически слышно, как внутри его черепной коробки что-то рухнуло.

Закулисье. Повсюду люди – скучающие, ржущие, снующие, курящие, глядящие в потолок, разучивающие наспех придуманные партии. Закутки. Каморки. Закоулки. Запах табака и травы. Громогласная организаторша в не к месту вечернем новогоднем платье. Приказы и мольбы — идите следующими, мне некого выпускать! Чудом найденные по зданию шахматные столики для шурушков. Конец первого отделения. Сцена. Свет. Внезапно короткие провода, гнусавый голос звуковика — а как я вам это подключу? Публика. Пальцы, не попадающие по струнам. Флейтист, мечущийся посреди песни в поисках микрофона. Уши, до боли пытающиеся услышать — что же сейчас играется там, на том конце сцены? Организаторша, маячащая из-за кулис, крестом складывающая руки и тычущая пальцем в запястье.

Ощущение провала — нет, не запомнилось. Ощущение, что в животе «хер собачий» — да!

Первым «звоночком» было появление организаторши — она резко затормозила, пробежав было мимо трех наших мертвенных тел. По ее лицу вдруг начала ползать странная улыбка, а глаза приобретать кругообразную форму: «О, ребята!…. А как хорошо, что я вас раньше не выпустила, и на вас звук успели настроить в перерыве…. Вы были правы … Как хорошо, что вы к нам приехали…» Это не было похоже на официальную речь, это не было похоже на стеб. Сознание отказалось как-либо это квалифицировать. Ну да Бог с ней — неведомые административные полномочия.

Главное наступило позже. В зале концерт. В холле — пустынно. По холлу движется хипан. По его нетвердой походке и неспешным манерам видно, что его холл сейчас гораздо больше и концерт гораздо круче. Его мутноватый взгляд останавливается на трех скрюченных от разочарования и голода фигурах. Он долго всматривается в нас, пытается понять, где же он видел эти лица, и наконец говорит —спокойно и радостно: «Пиплы, а вы так классно играли — я торчал!»

И многое было после, и многое забылось. Со мной остался урок, полученный от неизвестного кырского волосатого человека: даже если ты — о, художник — считаешь, что ты сделал все вовсе не так как хотел, то главное — ты это сделал, потому, что где-то в мире обязательно найдется человек, который получит от этого радость, даже вопреки всем законам здравого смысла.